Сегодня мы предлагаем вниманию наших читателей интервью с Лелем Николаевичем Кузьминковым — художником, автором монумента «Воин-освободитель» на пл. Комсомола и многих других монументальных работ, автором книги «Переселение крымских греков в северное Приазовье», а также хорошо известным греческой общественности активистом и членом Совета Мариупольского общества греков.

Корр.: Лель Николаевич, наши читатели Вас знают как автора краеведческих очерков, посвященных разным людям и разным событиям, в частности переселению греков из Крыма, знают как художника, много лет знают как активиста движения, но нам очень мало известно о ваших корнях, детстве, юношеских годах. Расскажите о своём происхождении, о ваших родителях.

Л.К.: Мои предки с одной стороны русские — по отцовской линии, а с другой стороны коренные греки, исторические корни которых в Крыму, в Тавриде. Мой отец Николай Захарович — уроженец деревни Щукино Смоленской губернии, коренной русский человек, мать — также коренная, но гречанка из Малоянисоля.

Отец участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа. Казалось бы, что такого человека Советская власть должна носить на руках, но, будучи свидетелем тех событий, он видел, что там восстали крестьяне и стал открыто выступать против насильственной коллективизации, потому что он и сам был крестьянином. Для него это кончилось Мордовскими лагерями, что очень подорвало его здоровье. Он умер в 1939 году.

У отца был туберкулез костей, поскольку в Кронштадте, во время подавления мятежа, он бежал по льду, проваливался. Врачи сказали, что ему нужно жить на юге. Человек он был своеобразный: взял карту, ткнул пальцем — Мариуполь! Сначала он познакомился с моей тетей — Евгенией Феофановной Сергеевой, но она знала, что её сестра Вера — моя будущая мама, старше и решила познакомить его с ней. Мама тогда преподавала в тюрьме ликбез, за свою работу она неоднократно награждалась разными наградами, в том числе грамотами от Голубенко. В то время считалось, что если преступника просветить, дать ему образование, то можно искоренить преступность.

У отца было всего 4 класса образования, но он постоянно мне говорил: учи греческий и еврейский языки, поскольку все основные исторические и духовные источники написаны на этих языках. В общем, человек был с головой.

Корр.: Родители как-то повлияли на Ваши интересы, выбор профессии?

Л.К.: Пожалуй, тяга к рисованию — это наследственное, хорошо рисовала старшая сестра моей мамы — Елена, которая в царское время побывала в Италии, Риме, путешествовала по Европе в числе лучших учителей.

Кстати, имена в семье Сергеевых были подобраны не случайно. Согласно православной традиции и мифологии — первую дочь назвали Еленой (из-за красавицы Елены, как вы помните, разразилась Троянская война), затем четырех следующих девочек назвали в честь Веры, Надежды, Любви и матери их Софии, а последнюю — шестую по счету дочь — назвали Евгенией, что в переводе с греческого — благородная. Хотя Сергеевы были людьми сельскими, они всё это прекрасно знали.

Корр.: Значит, вы рисовали с детства. А когда Вы решили, что это увлечение стоит сделать профессией?

Л.К.: А я с детства знал, что стану художником. Я без конца рисовал, копировал. Конечно, мой учитель рисования в изокружке при Дворце Пионеров — Григорий Кузьмич Бендрик, сильно укрепил это мое стремление. Он учился у известных учителей, не смотря на то, что как художник он был скромным, но был человеком высококультурным. Он сумел привить своим ученикам неистребимую любовь к реализму. Часто говорил, показывая нам произведения мастеров эпохи Возрождения: «Вы посмотрите — ушко, а тут скула, а тут череп чувствуется… Это материальность… А блеск глаз… Это всё реальная жизнь, реальные люди». Так что левацких настроений в изостудии не было.

Я учился в школе № 5 и моя учительница украинского языка Сара Моисеевна Жмудина меня нещадно эксплуатировала — прямо на её уроках я рисовал по её заданию Богдана Хмельницкого, сюжеты произведений украинской литературы и истории. К тому же украинский язык мне давался очень легко, тогда как многим обрусевшим украинцам он давался сложнее. А вообще в классе был настоящий интернационал — русские, украинцы, греки, немцы, евреи.

Часто спрашивают, почему я не воевал, хотя молодые люди моего года рождения призывались. В своё время меня вызывали в райком комсомола, спрашивали, где я хочу служить. Я сказал, что хочу записаться в истребительный батальон и меня записали. Мне тогда ещё не было 16 лет. Я учился стрелять вместе с другими учащимися, но немцы заняли Мариуполь внезапно. Я должен был идти получать паспорт, вышел из дому, а тут немцы. Меня дважды вызывали в гестапо, со мной беседовал лично Бердычевский — бывший учитель, посчитавший, что его профессионализм при Советской власти не был оценен по достоинству. Поэтому он стал, по сути, гестаповцем.

Стратегические планы немцев включали в себя молниеносный захват Мариуполя и дальнейшее продвижение на Кавказ. Так эти события помешали моему призыву в Советскую Армию.

Корр.: Где вы продолжили потом свое образование?

Л.К.: После освобождения города я поступил в Харьковское училище. Я послал в училище рисунки и меня сразу приняли на второй курс. Живопись вел у нас Николай Степанович Слипченко, рисунок и композицию — Лев Васильевич Фитилев.

Слипченко был известным художником, особенно во Львове. Ему тогда «пришивали» украинский национализм. За что? Его дипломной работой была картина «Похороны Шевченко», где он изобразил российских жандармов в голубых мундирах. И это посчитали проявлением украинского национализма. Он передавал нам свои профессиональные секреты, что было для нас очень ценно. Он рассказывал, как он писал эту картину: поскольку сцена — массовая, он лепил маленькие фигурки, создавал рельеф и выстраивал это все в композицию.

Председатель нашей государственной экзаменационной комиссии — профессор Кокель, тоже был интереснейшим человеком с огромным авторитетом. Так что преподаватели были высокого класса.

Слипченко нам советовал, не распыляться, а работать день и ночь. Мы с Валентином Константиновым стали заправилами вечернего рисунка. Во время учебы мы рисовали наших девушек на пляже, потом сами позировали. А с утра — до начала занятий — я шел через Харьков, проходил мимо речки Лопань и успевал ещё написать пару этюдов. Затем на просмотрах, лучшие работы выставляли отдельно и писали мелом: «Похвала Совета» (имеется в виду худсовет училища). Конечно, это было приятно. Мы делали горы набросков, лучшие оставляли, а огромное количество выбрасывалось. Хозяйка квартиры, где мы жили, топила ими печку.

Также я считаю своим учителем Коморного Александра Владимировича, но это было уже позже, когда я вернулся в Жданов работать. Многие знают его картину «Сталин и Мамлакат». Это я уже потом узнал, что после того как Сталин обнимал её, прикасался к одежде, он мыл руки со словами: «Воняет от неё… Хлопок этот…»

Кстати, тема о Сталине, у меня был диплом «Сталин в подполье», это был 1950–1951 год. Некоторые осуждали меня за такой выбор, но я совершенно не стыжусь этого. Хотя конечно, крови он пролил много и это страшно, но Черчилль в своих воспоминаниях дает Сталину очень высокую оценку. Взвешивая роль Сталина в истории, хочу сказать, что надо воспринимать историю такой, какая она есть, не переписывая её в угоду нынешним политикам.

После дипломирования вместе с Константиновым мы по направлению комитета по делам искусств приехали работать в Мариуполь. В большинстве случаев после училища направляли работать педагогами, учителями рисования, а у меня было написано в направлении «использовать как живописца», я этим гордился.

Корр.: В каких направлениях Вы предпочитаете работать, какие сюжеты вам близки и какие свои работы считаете наиболее удачными?

Л.К.: Взять хотя бы мой диплом «Сталин в подполье», тогда в училище не требовали законченной картины — это был эскиз. Мы с Константиновым, уже работая в Мариуполе и используя эту мою работу, написали законченную картину. Сейчас эта картина находится в Брюсселе, в муниципальной картинной галерее. Тогда было чудесное время, мы работали в Товариществе художников, не заботясь о мастерской, о натурщиках — за все платило товарищество. Существовала целая система Домов творчества, обеспечивающая условия для результативной работы художников (бесплатное трехразовое питание, мастерские) — только ленивый и бездарный этим мог не воспользоваться.

К моему 80-летию вышла статья Галины Александровой в газете «День». Из статьи ясно, что Татьяна Яблонская видела мои работы, познакомилась с ними основательно, и сказала, что я прирожденный портретист, чувствующий внутренний характер натуры и её типаж. Она считала, что это моя стезя.

Знаменитый Михаил Иванович Хмелько — мастер исторической картины и жанра, возглавлявший тогда Союз художников УССР и СССР, сказал, что мне надо заниматься жанровой картиной, многофигурными композициями. Рекомендовал не брать тему Сталина, а взять сюжет «Шевченко в Москве», украинскую или русскую тему. То есть предложил изображать не политика, а национального героя. А один из вариантов моей жанровой работы «Сталевары» получил высокую оценку профессора живописи А. А. Шовкуненко.

Я также с успехом работал в пейзаже и известный пейзажист Николай Петрович Глущенко, говорил мне: «Лель Николаевич, дорогой, я сам столько времени потратил на эти портреты… У вас все есть, чтоб стать видным пейзажистом. Народный художник УССР, выдающийся мастер пейзажа С. Ф. Шишко писал, что Вы как пейзажист уже сложились».

Я совершенно не разочарован тем, что уделил внимание пейзажу, писал природу всегда с удовольствием. В коллекции Мариупольского собирателя — А. М. Чернова много моих пейзажных работ. Я писал нашу Гавань, на заднем плане -обязательные домны. Сейчас некоторые художники говорят, что их заставляли писать индустриальные пейзажи, а для меня — это было настолько естественно… Я считаю такие разговоры странными. Моя мать мне всегда говорила, что основа всего — рабочие люди. Я день и ночь видел эти домны и дым, и без этого всего — города не представлял. Позже, когда я стал ходить к сталеварам, собирать материал, я увидел, что последний зэк там преображается, идет по цеху как герой. Многие бывшие преступники становились людьми, вступали в партию.

Отдельная тема — женские образы. У меня много женских портретов. Что ж это за художник, если он не пишет женщину? Я отдал дань женской красоте в серии портретов литовского периода.

Корр.: А как вы пришли к монументальному искусству?

В училище был и скульптурный, и театральный факультет, но я никогда не лепил. Мы с Валентином Константиновым учились на живописном факультете. Сейчас Валентин Константинович, показывая на меня, говорит: «Вот, этот человек втянул меня в монументалистику». А началось с того, что соседом по двору у меня был Александр Владимирович Коморный — художник монументалист. Когда-то в Москве планировали построить Дворец Советов — это был очень нашумевший проект! Коморный был включен в бригаду, которая должна была выполнить роспись в этом Дворце. К сожалению, этот проект так и не был реализован, но в Донецке большое число монументальных работ принадлежат Александру Владимировичу. Кроме того, мы знали, что художники, овладевающие станковой живописью, чаще всего проявляют себя в монументальном искусстве — в росписи, настенной живописи, мозаике.

Корр.: И какая была первая работа в этом направлении?

Л.К.: Это была мозаика «Юность» на здании водной станции ДОСАФ. Нинель Гаркуша в статье «Монументалисты Донбасса» в журнале «Образотворче мистецтво» приводит обстоятельный анализ работ, выполненных в этом направлении, в том числе пишет об этой работе.

Общая площадь наших с Константиновым работ — свыше 2,5 тысяч квадратных метров. Многие выполнены в крупнейших курортных и индустриальных городах Донбасса — Бердянске, Славянске, и конечно, в родном Мариуполе.

ПАМЯТНИК ГЕОРГИЮ КОСТОПРАВУ НА ЕГО РОДИНЕ В СЕЛЕ МАЛЫЙ ЯНИСОЛЬ. АВТОРЫ — ЛЕЛЬ КУЗЬМИНКОВ И ВАЛЕНТИН КОНСТАНТИНОВ.

Корр.: Давайте поговорим и о другом вашем увлечении — краеведении, истории.

Л.К.: Я скажу прямо, если бы я не чувствовал, что греки несправедливо обижены, что их топтали, и что Сталин одной рукой обнимал Мамлакат, а другой растерзал Костоправа и всех писателей, которых просто удавили, то я никогда бы этим не занимался. Именно сочувствие к этим людям и побудило меня к таким исследованиям. Хочу сказать, что я занялся бы этим, даже если бы не имел никакого отношения к грекам. Любой культурный человек, необязательно этнический грек, представляет, что дали миру греки, и тут много говорить не надо. Эта тема меня интересовала бы, так или иначе, а, тем более что моя мама и все мои дорогие тети — гречанки. О Костоправе они говорили постоянно, называли его Юрой. Он был нашим дальним родственником. Кроме того, и Софья Феофановна и другие мои тетки составляли греческие рукописные словарики, часто не давали перевод слов, потому что им эти слова были понятны. А ныне многие старые слова забыты в народе.

Моя мама общалась с сестрой Костоправа Марусей. Вспоминаю, как Мария Антоновна дала мне книжечку «Леонтий Хонахбей» на греческом языке. Я читал эти стихи матери, а она мне переводила. Дальше — глубже: будучи в Москве уже после смерти Сталина, зашел в библиотеку им. Ленина, поинтересовался произведениями Костоправа. Мне ответили, что это в спецотделе, я уж думал, что сейчас начнут выяснять, кто мои папа-мама, но мне абсолютно спокойно выдали эту книжечку.

Корр.: Над чем сейчас Вы работаете, какие у Вас есть планы и проекты на ближайшее время?

Л.К.: Я хотел бы переиздать свою книгу о переселении на украинском языке. Хочу дополнить книгу сведениями о том, что было ещё до Екатерининской грамоты. Есть сведения, что с разрешения Мазепы в Украине начались торговые отношения с купцами Балканской Греции.

Сейчас я закончил книгу о Костоправе, сейчас идет работа по её набору. Мне не нравится, когда автор пишет декларативно о влиянии украинской литературы на греческую. У меня же есть ряд таких моментов, где я не декларирую, а доказываю эту связь, приводя факты. Это мое открытие и мне не хотелось бы, чтобы это попало в печать даже с ссылкой на мое авторство до того, как выйдет моя книга. Многое из этого не публиковалось, а там речь идет не только о жизни Костоправа, но и о жизни города Мариуполя в 20-е-40-е годы прошлого века.

Корр.: Будете ли Вы продолжать свое сотрудничество с газетой «Хронос»?

Л.К.: К сожалению и моя основная деятельность и работа над книгой забирают много времени, но, есть ещё много идей и тем, которые хотелось бы обсуждать на страницах нашей газеты. Среди этих тем и факт основания г. Мариуполя греками и дата его основания. Странно, что до сих пор ведуться какие-то поры, не смотря на то, что этот факт признан известными исследователями — классиками, как дореволюционного, так и советского периода. Например, такими, как Скольковский, Дружинина, Кабузан…

Корр.: Что ж, Лель Николаевич, спасибо за интервью. Мы будем с нетерпением ждать ваших новых работ и статей.

Культура 06.10.2008    В. Иващенко «Газета «Хронос»


© Греки Украины, 2007—2008 .